Alex Dietrichstein (glavbuhdudin) wrote,
Alex Dietrichstein
glavbuhdudin

Category:

Большевизм - социальная варваризация и деградация России

Большевизм — линия наименьшего сопротивления для темных ин­стинктов человеческой природы.
«"Большевизм" есть линия наименьшего сопротивления для естест­венных и элементарных инстинктов всякой темной, непросветлен­ной человеческой природы. "Большевиками" на время сделались все, которые не хотят воевать, не хотят ничем жертвовать, но хотят как можно больше получить»
(Н. А. Бердяев. Была ли в России ре­волюция?//Н. А. Бердяев. Собрание сочинений. Париж, 1990. Т 4. С. 110; первая публикация: Народоправство. 19 нояб. 1917 г. № 15) (Бердяев, 1917).

«Коммунизм можно рассматривать как злокачественную ткань на теле цивилизации. Коммунизм растекается, движется по линии наи­меньшего сопротивления. Для него абсолютно все, происходящее с ним, есть его успех. Он не знает ошибок и поражений. Идеология этого общества оправдывает любое поведение его руководства. Угрызения совести здесь не мучают никого, ибо такого явления, как совесть, и других элементов нравственности вообще нет в его при­роде»
(А. Зиновьев. Коммунизм как реальность. М., 1980. С. 237) (Зиновьев, 1980).

Большевизм — рецидив первобытного каннибализма, пещерного быта и звериных нравов.
«И все декламации о социализме, о пролетарской солидарности, о пролетарской дисциплине, о совместной работе на общее благо — все эти сентиментальные разговоры являлись лишь аккомпанементом к сценам первобытного каннибализма. Освобожденный от религии че­ловек семимильными шагами пошел не вперед, к царству разума, сво­боды, равенства и братства, как учили лживые социалистические пророки, а назад, к временам пещерного быта и звериных нравов»
(А. С. Изгоев. Социализм, культура и большевизм // Из глубины. Сборник статей о русской революции. М., 1991. С. 177; первая публикация: М.; Пг., 1918) (Изгоев, 1918).

Большевизм — путь к озверению.
«Почва, на которой строится большевизм, его предпосылка — эко­номический материализм, атеизм. От него к механическому авто­матизму, и далее — к озверению, к потере лица человеческого — вот естественный путь большевизма. Вся европейская культура исходит из христианского корня и основана на личности; держится на ней, как на стержне. Убивается личность — вынимается стержень, и не только культура, но само бытие человеческое разлагается, прибли­жается к небытию, механизируется»
(В. Злобин. Тайна большеви­ков // Царство Антихриста. Мюнхен, 1921. С. 220) (Злобин, 1921).

Свержение библейских десяти заповедей обнажило в России Питекантропию.
«Я вспоминал о прогнозах, пророчествах и обещаниях: Конта и Кан­та, Гегеля и Маркса, Милюкова и Керенского, Ленина и Сталина, Гитлера и Геббельса... Вся эта сумма сейчас заканчивается (закан­чивается ли?) истинно небывалым в истории человечества сканда­лом. Все ее диагнозы оказались отсебятиной, все ее прогнозы — про­махом, все ее рецепты — уголовным преступлением. Вся эта сумма свергала все десять заповедей. И — когда заповеди были свергнуты —то из-под их развалин автоматически возник Питекантроп — носитель идеи первозданного, до-синайского коммунизма. Он, конечно, и во мне, как во всяком человеке, поставленном в социальные условия Питекантропии»
(И. Л. Солоневич. Диктатура импотентов. Социализм, его пророчества и их реализация. Буэнос-Айрес, 1949. Ч. 1. С. 28) (Солоневич, 1949).

Корни психологического типа, породившего большевизм, уходят в племенную архаику.
«Корни уходят в глубь истории: в опыт жизни лесных племен, делав­ших на всякий случай один-два тайных выхода из своего убежища; в опыт степняков, не имевших возможности огородиться и потому спасавшихся либо мгновенным, дерзким, коварным броском, либо скучиванимем в огромные воинственные массы-орды; жили-то на рав­нине, на «блюдце», во власти всякого проходящего, чья сила; жили в зоне «условного земледелия», с голодовками и морами; жили — не за­гадывая далеко, в поминутной готовности к переменам и несчасть­ям, в тихой надежде все вытерпеть и вместе с тем при случае об­мануть судьбу, а потрафит — так и взять за рога, сорвать банк разом..., а потом и спустить все, плюнуть: не держаться, если все равно безнадежно. Выработался тип мечтателя, терпеливца, не столько живущего на земле, сколько на ней летающего. Тип кочевни­ка, скитальца. Тип человека контактного и переменчивого, эмоцио­нального и импульсивного; недоверчивого и легковерного: недоверчи­вого в вопросах мелких, практических, сиюминутных и легковерного в вопросах крупных, духовных, вечных. Выработалась и глубоко вош­ла в душу ненависть к оседлой цепкости, к практичной дальновид­ности, у узкому здравомыслию и повседневной определенности, ко всему, что связано со словом «предел»
(Л. Аннинский. Монологи бывшего сталинца //Осмыслить культ Сталина. М., 1989. С. 77) (Аннинский, 1989).

Большевизм - апогей бестиализации обезбоженного человека.
«.Но и мещанство не последняя ступень человеческого падения. Человек без Бога не может остаться человеком. Обезвоженный человек становится зверем — в борьбе — или домашним животным — в укрощенной цивилизации. Культура — эти сгустки накопленных ценностей — замедляет процесс бестиализации обезбоженного челове­ка задерживая его в этических, эстетических планах человеческой душевности. Вот почему слабость культурной прослойки в русском жизни беспощадно оголяет зверя. Прошедший через революцию рус­ский человек быстро теряет не только национальное, но и челове­ческое лицо»
(Г. П. Федотов. О национальном покаянии // Новый град. 1933, № 6. С. 5) (Федотов, 1933).

Большевизм победил тем, что сделал ставку на хаос и возглавил про­цесс стихийной дезорганизации.
«Большевизм предвидел то, что другие не видели. Он предвидел, что ближайшие годы пройдут в России под знаком хаоса, крушения всех, самых элементарных основ общественной, экономической, культур­ной и практической жизни... Он знал, что отныне на ближайшие годы править бал будет Сатана — и Сатане, хаосу поклонился, включив свою партию в их чертов пляс... В этом сущность больше­вистского предвиденья... Тот, кому приходилось с ними спорить на митингах, кто их видел в работе до их победы, не мог не унести с собою незабываемого впечатления ставки, бесстыдно-откровенной, до конца доведенной ставки на хаос...»
(Ст. Иванович (С. О. Пор-тугейс). Пять лет большевизма. Берлин, 1922. С. 12—15) (Порту-гейс, 1922).

Большевизм — фактор общественного гниения.
«В качестве силы, разлагающей общество на непримиримые классы, большевизм есть фактор общественного гниения... Перспективы земного рая, коими большевизм соблазняет народные массы, не более, как обольстительный мираж, который манит издали. Как только мы подходим к нему вплотную, мнимый рай превращается в ад, ибо, прежде всего — это царство всеобщей взаимной ненависти, где идет нескончаемое междоусобие: миллионы завистливых очей следят там за всяким приростом человеческого благополучия... Так идеал всеоб­щей сытости рождает голод: это не случайность, а необходимая принадлежность всего большевистского общественного строения»
(Е. Трубецкой. Великая революция и кризис патриотизма, Б. м.,1919. С. 17—18) (Е. Трубецкой, 1919).

Русский социализм — царство лени и безделья.
«Солдатская масса, делающая революцию, неспособна к положи­тельной организации труда, она дезорганизует труд и создает цар­ство лени и безделья... И характерно, что психология восставших не трудовая, а потребительская психология. Воля восставших масс на­правлена не на организацию труда, не на регуляцию социального це­лого, а на захваты и потребление. Это — менее всего психология про­изводителей. Производство не интересует революционные массы. Это только наглядно показывает, насколько подлинный труд имеет духовную основу и предполагает нравственную самодисциплину тру­дящихся. Материалистическое отношение к труду ведет к разложе­нию труда, и на этой нездоровой почве может расцвести лишь лень и безделие... Русское революционно-социалистическое движение не организует, а дезорганизует производство, оно в сущности враждеб­но труду»
(Н. А. Бердяев. Духовный и материальный труд в русской революции // Н. А. Бердяев. Собрание сочинений. Париж, 1990. Т. 4. С. 68, 70; первая публикация: Народоправство. 21 янв. 1918 г., № 21—22) (Бердяев, 1918).

Большевизм — результат падения воли к труду, «революция уставших каторжников».
«Советский режим в действии весь проникнут не волей к труду, а волей от труда. В этом была его притягательная сила для масс... Право на труд и обязанность труда становились социально-психологическими бессмыслицами в обстановке искусно подогреваемого босяцкого аристократизма. Их заме-то "право на леность" — это название парадоксального памфлета Лафарга сильно подходило к социально-психологической атмосфере, созданной в России большевистской демагогией... Массам нужен ра­зительный шок инобытия именно в той сфере, какая прежде была наиболее острым проявлением их социальной приниженности. Если раньше проклятием был труд, то что же явится благословением но­вого мира? Не отрицание ли труда, как принудительного принципа бытия, не превращение ли его в репрессию против прежних угнета­телей, не орудие ли классовой мести?.. Большевизм не мог, объектив­но не мог поддерживать пафос труда, он должен был труд развен­чать, заклеймить его печатью проклятия, превратить его в издевку над былыми господами... Власть не трудящихся, а трудившихся... Революция уставших каторжников, превратившаяся в профанацию и развенчание труда»
(Ст. Иванович (С. О. Португейс). Пять лет большевизма. Берлин, 1922. С. 70—72, 75—77) (Португейс, 1922).

Террористический большевизм — система контрпродуктивная.
«Изададим себе вопрос: пусть хотя бы и путем террора, но созданы ли основные элементы социального бытия, заложен ли, хотя бы и внешне, фундамент, построены ли леса социального здания, установ­лены ли крепко — в сознании и быте людей — новые формы хозяй­ственной и культурной жизни? Можно ли утверждать, что когда беспощадный резец террора оставит, наконец, косную глыбу челове­ческой массы, то из-за скрывавшего ее покрывала на нас глянет лик стремящегося к гармонии, бесформенного и хаотического прежде об­щества? Советская земля, вспаханная террором, не родит ни в пря­мом, ни в переносном смысле. Люди, бродящие по этой земле, стали тенями. В стране нет прежде всего живого, непрерывного, движу­щегося внутренней охотой труда. Утилитарная точка зрения стре­милась ведь, главным образом, к воссозданию производительности труда, к замене старо-буржуазного общественного кровообращения новым, пролетарски концентрированным. Ибо для нее ведь социализм прежде всего и главным образом производственная революция. Эта точка зрения строила социалистическое здание на соединении инициативы, политической и иной энергии сверху и мощно развивающегося хозяйственного интереса снизу. Этот хозяйственный стимул у рабочего, у крестьянина, у интеллигента — углубившийся при новой социальной обстановке — должен был стать той точкой опоры, упи­раясь в которую, пролетарское правительство могло бы высекать новые формы общества... Что же, есть ли у нас теперь что-либо по­хожее на результаты? Нет, нигде! Террор — в действии или в по­тенции — вырвал сразу почву из-под ног у всех расчетов... Эконо­мический «интерес» говорит человеку о его непосредственной пользе, а террор не менее ярко говорит о непосредственной угрозе»
(И. 3. Штейнберг. Нравственный лик революции. Берлин, 1923. С. 92-94) (Штейнберг, 1919-1921).

«В стереотипах сознания социализма один из самых важных — то, что многие, если не большинство его проблем связаны с развитием производства. Представляется, однако, что проблемы производ­ства, как это ни парадоксально, никогда не являлись фундаменталь­ными для организаторов и рукодителей нового государства. Гораздо более важными и в теории, и в практике "реального социализма" яв­ляются проблемы потребления и присвоения. Производство — лишь подчиненный момент в этой системе»
(С. Г. Кордонский. «Реаль­ный социализм»: история, структура, парадоксы // Вопросы фило­софии. 1991. № 3. С. 44) (Кордонский, 1991).

Большевизм — движение реакционное, абсолютно лишенное твор­ческого и созидательного начала.
«Русские писатели, поставленные перед социальным заказом, и Ев­ропа, зрительница небывалого строительства, часто обманывают­ся или обманывают, принимая большевистскую энергию за волю к творчеству, к созиданию. Слово "творчество", кстати сказать, стало в России ходячей, модной монетой. Но, вглядываясь присталь­но в характер этого полубезумного творчества, видишь, что в осно­ве его всегда лежит пафос борьбы. Борьба не создает ценностей, но разрушает: убивает живую силу врага и его — пусть ложные — ценности. Творчество немыслимо без любовного созерцания идеи-цели, без момента внутренней тишины и радости, хотя бы рождающей самые бурные внешние проявления. Но большевизм уничтожил в себе все источники созерцания, радости, любви, то есть все источ-ники творчества"
(Г. П. Федотов. Правда побежденных// Г. П. Федотов. Судьба и грехи России. Спб., 1992. Т.2 С. 37- 38; первая публикация: Современные записки. Париж, 1933. № 51) (Федо­ров, 1933).

Большевизм - паразитарно-хищнический экономический строй.
Большевики — паразиты по самому своему существу... Большеви­ки все же остаются паразитами — ибо, ничего не прибавяляя к прежде созданному, питаются соками того организма, к которому они присосались. Как долго можно так существовать, сколько вре­мени может питать Россия большевиков — не берусь сказать»
(Л. Шестов. Что такое большевизм? Берлин, 1920. С. 13—14) (Ше­стов, 1920).

«Государственное хозяйство советской России покоится не только на производстве бумажных денег, но и на потреблении и на отчуж­дении накопленного буржуазным строем золотого запаса. Производя денежную бумагу, коммунистическое государство проедает золо­той фонд, доставшийся ему в наследство от прежней России. Та­ким образом, в области финансового хозяйства коммунистическая власть чисто паразитарно-хищнически существует за счет прошло­го... Если брать процесс, совершившийся в России, исторически, то следует признать, что коммунистическое хозяйство, сменившее хо­зяйство капиталистическое — довоенное и военное, явилось по от­ношению к ним чистейшим паразитом-хищником. Коммунизм эти три года жил на счет капиталистического и, в частности, военно-капиталистического хозяйства, на счет накопленных им запасов. Теперь он съел эти запасы — отсюда крайнее обострение экономи­ческого положения советской России. Это обострение есть кризис паразитарно-хищнического хозяйства, ввергшего страну в натураль­но-хозяйственную реакцию»
(П. Б. Струве. Итоги и существо комму­нистического хозяйства (1921) //П. Б. Струве. Избранные сочине­ния. М., 1999. С. 297-298) (Струве, 1921).

Большевизм — измена Родине ради классовой выгоды.
«В критическую минуту люди променяли родину на классовую выго­ду. Обещание земного рая за счет имущих классов — вот искушение, которому народы подвергались и раньше, но которому оказались не в силах противостоять народы современные... Утрата духовных ценностей, экономизм, для которого рай чувственный, материалистический есть высшее, безусловное, — вот та всемирная болезнь, которая подточила национальное чувство и у нас, и в Германии, и в Болгарии»
(Е. Трубецкой. Великая революция и кризис патриотизма Б. м., 1919. С. 9) (Е.Трубецкой, 1919).

Тоталитаризм — не страшный стерильный мир, а помойка.
«Авторам антиутопий всегда представляется белый, сияющий сте­рильный мир из алюминия, стекла и каких-то еще летуче дивных ме­таллов. А что получилось? Помойка»
(Ю. Нагибин. Выступление на обсуждения романа Замятина «Мы»//Литературная газета. 1989. № 22) (Нагибин, 1989).

Большевизм — приоритет «лошадиных сил» над силой человеческой личности.
«Лошадиным силам полное раздолье, а сила человеческой личности за­жата в такие омерзительные тиски насилия, хамства и бесчестия,
что есть большой социализм превращается в какую-то фантасмагорическую лошадиную морду, оскалившую зубы в ядовитом смешке: не любишь?!
( Ст. Иванович (С. О. Португейс). Люди и вещи // Записки социал-демократа. 1931. № 3. С. 12) (Португейс, 1931).

Тоталитаризм - царство лжи.
Никогда еще ложь не изготовлялась и не лилась в мир в таких пантагрюэлических количествах, как в современных тоталитарных
транах. Ложь стала воздухом, которым там дышат, самой тка­нью культуры, производимой государством. Может быть, там, в зоне углекислоты, вырабатываются дыхательные приспособления организма, вроде способности видеть в темноте, — да и то, веро­ятно, у немногих. Большинство слепнет»
(Г. П. Федотов. Загадки России // Новый журнал. 1943. № 5. С. 161) (Федотов, 1943).

Сталин — хозяин-варвар.
«Всякий бандит, овладевший государством, перестает отделять ин­тересы этого государства от своих собственных. Сталин, как не­мецкие императоры в Петербурге XVIIIв., прежде всего хозяин Рос­сии. Но хозяин хищнический, варвар, головотяп, который ради своих капризов или своей тупости губит землю, истощает ее силы. К ес­тественному варварству прибавьте страх. Борьба за личную безо­пасность, за сохранение власти для тирана заслоняет все. Накануне войны он разрушает армию, чтобы обезопасить себя от заговоров — в этом весь Сталин»
(Г. П. Федотов. Торопитесь! // Г. П. Федотов. Защита России. Париж, 1988. Т. 4. С. 214; первая публикация: Но­вая Россия. 1 янв. 1939 г. № 59) (Федотов, 1939).

Большевизм — нашествие внутреннего варварства.
«Этот процесс стихийной демократизации России может быть оха­рактеризован как нашествие внутреннего варвара. Но, подобно нашествию внешних варваров на античный мир, он имеет двойной смысл и двоякую тенденцию. Он несет с собой частичное разрушение непонятной и чуждой варвару культуры и имеет своим автомати­ческим последствием понижение уровня культуры именно в силу приспособления его к духовному уровню варвара. С другой стороны, на­шествие это движимо не одной лишь враждой к культуре и жаждой ее разрушения; основная тенденция его — стать ее хозяином, овла­деть ею, напитаться ее благами. Нашествие варваров на культуру есть поэтому одновременно распространение культуры на мир вар­варов; победа варваров над культурой есть в конечном счете все же победа сохранившихся от катастрофы остатков этой культуры над варварами. Здесь нет в строгом смысле слова победителя и побеж­денного, а есть, среди хаоса разрушения, взаимное проникновение и слияние двух стихий в новое живое целое»
(С. Л. Франк. Из размыш­лений о русской революции // С. Л. Франк. По ту сторону «право­го» и «левого». Париж, 1972. С. 11—12; первая публикация: Рус­ская мысль. Прага; Берлин, 1923. Кн. VI—VII) (Франк, 1923).

Большевизм — неврастеническая и злая сила.
«В старой русской литературе сила скорее была представлена доб­рым великаном. Сила была великодушной. Мы привыкли скорее к злоб­ной слабости. Большевизм хочет быть злой силой — не потому ли, что чувствует свою тайную слабость (припадочность, неврастенич­ность)?.. Неврастеническая и злая сила, подавившая в себе оконча­тельно жалость и любовь к человеку, — может ли сохранить в себе свежесть жизни, способной к природной, органической радости? На пороге XX века духовные предтечи большевизма (Горький, Арцыбашев) любили рисовать веселую и красивую жестокость ницшеанско­го зверя. Зрелый большевизм бежит красоты. Большевик никогда не смеется. Он скучает среди природы. Зелени ее полей он предпочита­ет угольную пыль рудников. Лязг машин — песне человеческого голо­са. Он до сих пор не знает, что ему делать с любовью: превратить ли ее в товарищество борьбы, в безразличный чувственный акт или по­давить ее совершенно. Ясно одно, ее нельзя допустить как любовь. Ибо всякая любовь — к человеку, к женщине, к земле, к искусству, к истине — расслабляет, "размагничивает" человеческую машину, функционирующую для убийства»
(Г. П. Федотов. Правда побеж­денных // Г. П. Федотов. Судьба и грехи России. СПб., 1992. Т. 2. С. 34—35; первая публикация: Современные записки. Париж, 1933. № 51) (Федотов, 1933).

Большевизм — система обращения людей в слякоть с целью властвования над ними.
"Имморализм присущ самой душе большевизма, зачатого в холодной, ненавидящей усмешке Ленина. Его система — действовать на подлость, подкупать, развращать, обращать в слякоть людей, чтобы влавстовать над ними, — дала блестящие результаты»
(Г. П. Федо­тов Тяжба о России // Г. П. Федотов. Судьба и грехи России. СПб 1992. Т. 2. С. 105; первая публикация: Современные запис­ки. Париж, 1936. № 62) {Федотов, 1936).

Большевизм — перестройка общества по типу паразитарно-потребительской солдатской коммуны.
«Порвав с великой традицией своего народа, поддавшись соблазну за­несенной с Запада небытийной идеологии, она <российская интел­лигенция> попыталась обуздать стихию русского бунта, следуя при этом доморощенной философии концентрированного на­силия. Неэффективность этой практиковавшейся в России с октяб­ря 1917года технологии власти стала очевидной уже в годы военно­го коммунизма, когда большевики предприняли титанические усилия по перестройке российского общества по образу паразитарно -потре­бительской солдатской коммуны с ее авторитарно-принудительны­ми методами нормирования и регламентирования человеческой жизни»
(А. Водолагин. Диктатура посредственности // В. Аксючиц. Идео-кратия в России. М., 1995. С. 10) {Водолагин, 1995).

Коммунизм — не уничтожение классов, а крайний классовый анта­гонизм властвующих и подвластных, являющийся огромным истори­ческим регрессом.
«Как раз в коммунизме доминирующее место занимает вовсе не хо­зяйственный класс производителей, а политический класс правите­лей (аппарат), который подчиняет себе и подавляет два других клас­са. Проблема массы и правящего класса является центральной социологической и исторической проблемой, а вовсе не преходящая и уже потерявшая интерес проблема пролетариата и буржуазии. Как раз в коммунизме мы наблюдаем не уничтожение классов, а, напро­тив, крайний антагонизм классов и прежде всего аппарата и массы, властвующих и подвластных. Эти классы всегда существовали и, вероятно, будут существовать. Но та форма властвования, какую изобрел коммунизм, а за ним нацизм, форма вождизма и тоталита­ризма есть огромный шаг назад. Ее существование есть позор для со­временного человечества, и ее уничтожение есть категорический императив»
(Б. Вышеславцев. Философская нищета марксизма // Б. П. Вышеславцев. Сочинения. М., 1995. С. 149) (Вышеславцев, 1952).

Большевизм есть реализация массового права на лень» с помощью диктатуры проле­тариата.
"Прежде всего бытовой основой большевизма, так ярко проявившейся в русской революции, является комбинация двух могущественных массовых тенденцденций: 1) стремления каждого отдельного индивида из трудящихся масс работать возможно меньше и получать возможно больше и 2) стремления массовым коллективным действием, не ос­танавливающимся ни перед какими средствами, осуществить этот результат и в то же время избавить индивида от пагубных послед­ствий такого поведения. Именно комбинация этих двух тенденций есть явление современное, ибо стремление работать меньше и полу­чать возможно больше существовало всегда, но всегда оно подавля­лось непосредственным наступлением пагубных последствий для ин­дивида от такого поведения. Эту комбинацию двух тенденций можно назвать стихийным экономическим или бытовым большевиз­мом... Но большевизм, как он обнаружился в России, есть не только это, а целое политическое и социально-политическое движение, опи­рающееся на указанные две могущественные массовые тенденции и стремящееся, опираясь на них, организовать социалистический строй при помощи захвата государственной власти. Большевизм есть комбинация массового стремления осуществить то, что один социалист, Лафарг, назвал "правом на лень", с диктатурой проле­тариата. Эта комбинация именно и осуществилась в России, и в осу­ществлении ее состояло торжество большевизма, пережитое нами. Возможен ли в этом смысле большевизм на Западе? Я на этот воп­рос даю категорический ответ: нет, невозможен. Социальное стро­ение Запада и его культурный уровень совершенно несовместимы с большевизмом в этом смысле»
(П. Б. Струве. Размышления о рус­ской революции (1919). София, 1921. С. 11—12) (Струве, 1919).

Русская революция — не только злое и дьявольское, но и глупое дело.
«Мысли о регрессивном существе русской революции можно выразить еще проще так: если вообще русская революция есть чье-либо дело (а в известном смысле, как я сказал, революции всегда делаются), то она не только злое и дьявольское, но еще — и поскольку в этом деле участвовали народные массы, всего больше — глупое дело. Когда у кого-либо сгорел дом, это великая беда. Когда люди сами спалили свой дом, по злобе или по невежеству, это, во всяком случае, глупо. И они должны, прежде всего, восчувствовать это»
(П. Б. Струве. Позна­ние революции и возрождение духа // Русская мысль. Прага; Бер­лин, 1923. Кн. VI—VIII. С. 309-310) (Струве, 1923).

Большевистский переворот — социальная и политическая эгалитарных низов против европеизации России.
«Этот период новой русской истории (1648—1917) есть эпоха еврпеизации российского пространства и его населения... Этот период завершается мировой войной и внутреннеполитическим и внешнепо­литическим крушением 1917 года, когда под идеологическим покро­вом западного социализма и безбожия, в новых формах партийно-по­литического владычества, совершается по существу возврат в области социальной к "тягловому" укладу, к "лейтургическому" го­сударству XV— XVII вв., в области политической — к той резкой форме московской деспотии, которая временно воплотилась во вто­рой половине XVI века в фигуре Ивана Грозного. Большевистский переворот и большевистское владычество есть социальная и поли­тическая реакция эгалитарных низов против многовековой социаль­но-экономической европеизации России»
(П. Б. Струве. Социальная и экономическая история России. Париж, 1952. С. 18—19) (Струве, 1938-1944).

Революционная проповедь большевиков развращала массы.
«Этот стихийный рост большевизма был вполне понятен. Вся про­поведь большевиков была построена на самой низкой демагогии, на внушении массам мысли, чо теперь все позволено, на игре на наиболее элементарных и эгоистических стремлениях масс. Конечно, в этой проповеди не было ни грана государственности, ни социализма, ни вообще какой-нибудь творческой идеи... Постепенно эта проповедь развращала массу, ибо она толкала ее не к должному, а к непосред­ственно желательному... Она говорила не об обязательствах, а об аппетитах. И масса, слишком мало воспитанная в свободной мора­ли и политике, не задумывающаяся над тем, что же из этого вый­дет для будущего, для грядущих поколений, бросалась на обещания се­годняшнего дня, шла за проповедью удовлетворения сегодняшнего аппетита своего»
(Н. Д. Авксентьев. Большевистский переворот. Воспоминания. М., 1995. С. 5) (Авксентьев, 1920-е).

В большевизме шкурничество победило Революцию.
«Кто не помнит ленинских лозунгов 1917 года? — Это было подлин­ное шкурничество... Все темное, все звериное, все личное, противо­общественное было поднято большевистскими демагогами с самого дна народной души. Шкурничество победило Революцию. И на этом фундаменте, на социальной реакции низов было выстроено все великолепное задание московского коммунизма. Здоровые трудящиеся слои русского народа никогда не были с большевиками»
(А. Ф. Керенский. Веяние смерти (1921) //А. Ф. Керенский. Издалека (сборник статей 1920-1921 гг.). Париж, 1922. С. 63) (Керенский, 1921).

"Ни человек, ни класс, ни отечество, ни интернационал трудящихся, ни человечество за пять лет от "революции" не выиграли, а потеряли Развеяна по ветру, на долгие годы погасла вера в человека, уважение к труду, к слову, к разуму коллективных усилий, к энтузиазму Пробуждены и освящены эгоцентрические, шкурнические, первичные инстинкты в человеке»
(М. Вишняк. Пятилетие // Совре­менные записки. Париж, 1922. № 13. С. 262) (Вишняк, 1922).

Отличительная черта большевизма — примитивизм и недоверие к культуре.
«Примитивная вера, примитивная прямолинейная логика, прими­тивная идеология и примитивные инстинкты при полном неуваже­нии и недоверии к культуре, и к опытности старой мудрой Евро­пы, — вот что составляло отличительные черты большевизма»
(П. Я. Рысс. Русский опыт. Историко-психологический очерк рус­ской революции. Париж, 1921. С. 116) (Рысс, 1921).

Ленин — тип упрощенного человека.
«Лишь вглядываясь в выражение глаз Ленина, замечаешь, что пред тобой человек большой воли, каким Ленин и является. Но воля, как прирожденное качество, не отличительная черта его природы. Едва ли не самым для него характерным является схематичность его ума, — отсюда — небрежность во всем. Ленин — схематик в науке, он набрасывает контуры, он очерчивает границы, но в пределах этих границ — огромное пустое место, которое всякий может заполнить чем ему угодно... И далее, как я говорил, Ленин небрежен. Он небре­жен в своих писаниях, в речах, а одежде, в пище, в обращении с людь­ми. Он не замечает, не умеет замечать ничего, ибо будучи эгоцентриком — не пытается уделить время и внимание людям и вещам. И, как большинство эгоцентриков, он высокомерен, замкнут в себе, и глубоко презирает людей... И далее: это законченный тип того упро­щенного человека, о котором мечтал Лев Толстой. Не из принципов, но по природе своей, Ленин — само упрощение. При сильном логиче­ском, но упрощенном уме схематика и фанатика, он инстинктивно упрощен и в обыденной жизни. Ему чужда культура быта и, сам того не замечая, он живет в грязи, без потребности жить в чистоте, как живет европеец даже низшего класса. Инстинктивно не нуждаясь в культуре, он примитивен в потребностях своих, ест, что угодно, лишь бы быть сытым; одевается во что попало, лишь бы укрыть тело от непогоды; спит в любом помещении и на любой постели только бы выспаться и т. д., и т. д. Отсюда — моральная и физическая неразборчивость... Ленин не неморален: как первобытный человек — он аморален, без слов, без оправданий для себя, так как сам он не сознает ни величия подвига, ни глубины падения»
(П. Я. Рысс Русский опыт. Историко-психологический очерк русской революции Париж, 1921. С. 118-119) {Рысс, 1921).

«Слушая первые ленинские речи, я недоумевал: он говорил изумитель­но убедительно, но и изумительно бессмысленно. Основною чертою психологии и идеологии его речей была не простота (настоящая про­стота внутреннее всегда сложна), а какое-то ухарски-злостное упростительство... Его непобедимость заключалась не в последнюю очередь в том, что он творил свое дело не столько в интересах наро­да, сколько в духе народа, не столько для и ради народа, сколько вме­сте с народом, то есть созвучно с народным пониманием и ощущени­ем революции как стихии, как бунта. Как прирожденный вождь, он инстинктивно понимал, что вождь в революции может быть толь­ко ведомым, и, будучи человеком громадной воли, он послушно шел на поводу у массы, на поводу у ее самых темных инстинктов. В отли­чие от других деятелей революции, он сразу же овладел ее верховным догматом — догматом о тождестве разрушения и созидания и сразу же постиг, что важнее сегодня кое-как, начерно исполнить требо­вание революционной толпы, чем отложить дело на завтра, хотя бы в целях наиболее правильного разрешения вопроса. На этом внутрен­нем понимании зудящего "невтерпеж:" и окончательного "сокрушай" русской революционной темы он и вырос в ту страшную фигуру, ко­торая в свое время с такою силою надежд и проклятий приковала к себе глаза всего мира. Для всей психологии Ленина характернее всего то, что он, в сущности, не видел цели революции, а видел всего толь­ко революцию как цель. Благодаря такой установке он ощущал себя до конца и навсегда слитым с революцией: и потому, быть может, он был единственным из деятелей революции, который никогда не представлял себе момента своего отхода от революции на основа­нии отхода революции от своих подлинных путей и существенных целей»
(Ф. Степун. Мысли о России // Современные записки. Па­риж, 1927. № 33. С. 345-347) (Степун, 1927).

Помню свой разговор в 1917 году в Царском Селе с Плехановым. Говоря о Ленине, он сказал мне: "Как только я познакомился с ним, я сразу понял, что это человек может оказаться для нашего дела очень опасным, так как его главный талант — невероятный дар упроще­ния" .Думаю, что подмеченный Плехановым в Ленине дар упрощения проник в русскую жизнь гораздо глубже, чем это видно на первый взгляд. Быть может, он не только материально, экономически раз­валил Россию, но и стилистически уподобил себе своих идейных про­тивников. Если внимательнее присмотреться ко многим господству­ющим сейчас в русской жизни культурным явлениям, в особенности же к тем формулам спасения России, которые предлагаются ныне некоторыми "убежденными людьми", то невольно становится жут­ко: до того силен во всем ленинский дар упрощения. И в "сменовехов­стве", и в вульгарном монархизме... и в почти модном ныне отрица­нии демократии как пустой формы и социализма как коммунизма, игнорирующем элементарные соображения, что и форма на своем месте может быть величайшим содержанием, и что не все дети вы­ходят в отцов, а некоторые и в прохожих молодцов, и во многом дру­гом очень много неосознанной большевистской заразы. Спасти всех стоящих сейчас на распутьи от этого вездесущего большевизма, от преждевременного движения все равно куда, лишь бы по линии наименьшего сопротивления... — величайшая задача демократии»
(Ф. А. Степун. Мысли о России // Современные записки. Париж, 1923. № 17. С. 360) (Степун, 1923).

Большевистская революция обнажила наиболее «упрощенные» фор­мы социальной жизни.
«Революция обнажила тот психологический склад в народной душе, который определяется "простотой" как высшим критерием ценно­сти. Все мы знаем этот чисто русский критерий в применении к ис­кусству, к этике. С "простотой" прекрасно вяжется мужицкая рес­публика, возглавляемая Калининым, но никак не вяжется мистика "помазанного" или наследственного царя»
(Г. П. Федотов. Пробле­мы будущей России (2) // Г. П. Федотов. Судьба и грехи России. СПб., 1991. Т. 1.С. 262; первая публикация: Современные запис­ки. Париж, 1931. № 45) (Федотов, 1931).

Большевизм — борьба с конституционными преобразованиями России.
«Революция в той стадии, которую мы переживаем, в стадии вдохновляемого "социалистическими" лозунгами бунта рабочих и крестьян, направляется против зародышей русской конституции, — что это такое в политическом отношении есть большевизм и разный полубольшевизм, как не борьба с конституционными преобразованиями России, начатыми в первое десятилетие XXвека?!»
(П. Б. Стру­ве. В чем революция и контрреволюция (1917) // П. Б. Струве. Из­бранные сочинения. М., 1999. С. 255) (Струве, 1917).

Большевистская революция — не антифеодальная, а революция про­тив собственности вообще.
«Революция обрушилась одинаково и на помещичью, и на крестьян­скую собственность. Вот почему с чисто объективной точки зрения совершенно неверно говорить, что революция покончила в России с каким-то феодальным строем. В истории России, конечно, были эле­менты и феодального строя, но в 1917 г. сметены были не эти эле­менты, а собственность, по своему существу вполне совпадающая с тем, что называют на Западе "собственностью общего права". Ха­рактер аграрной революции в России определился именно тем, что в России выпал, собственно говоря, тот период развития и тот уклад жизни, который назывался на Западе феодальным и в котором ис­торически сложилась идея и институт крестьянской собственно­сти»
(П. Б. Струве. Россия (1920) // П. Б. Струве. Избранные со­чинения. М., 1999. С. 342) (Струве, 1920).
Tags: совок
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Признать незаконным и запретить

    Оригинал взят у michael_077 в "Признать незаконным и запретить." Неожиданное продолжение истории с нашими колионами (кто не в…

  • Чьей валютой является рубль?

    Вопрос, вынесенный в заголовок публикации, многим может показаться странным. Ведь в п.1 ст.75 Конституции РФ недвусмысленно сказано: Денежной…

  • О шаманах и шаманизме

    Не думаю, что хоть кто-то читал Правду, как читают текст. Не для чтения были эти буквы. Скорее, это было заклинание духов социалистического…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment