Alex Dietrichstein (glavbuhdudin) wrote,
Alex Dietrichstein
glavbuhdudin

Category:

Большевизм - утопический терроризм

Большевистский террор — система.
«Террор — это не единичный акт, не изолированное, случайное, хотя и повторяемое, проявление правительственного бешенства. Террор — это система либо проявляемого, либо готового проявиться насилия сверху. Террор — это узаконенный план массового устрашения, при­нуждения, истребления со стороны властей. Террор — это точное, продуманное и до конца взвешенное расписание кар, возмездий и угроз, которыми правительство запугивает, заманивает, заставляет вы­полнять его безапелляционную волю. Террор — это тяжкий покров, наброшенный сверху на все население страны, покров, сотканный из подозрительности, настороженности, мстительности, озлобленно­сти власти... При терроре власть в руках меньшинства, заведомого меньшинства, чувствующего свое одиночество и боящегося этого одиночества. Террор потому и существует, что находящееся у влас­ти и в одиночестве меньшинство зачисляет в стан своих врагов все большее и большее число людей, групп, слоев. Во всякой революции соз­дается этот зловещий, страшный образ — "врага революции", на который справедливо и несправедливо валят все ошибки и все стра­дания ее. В пору торжества, побед революции этот образ не кажет­ся опасным, он вырисовавается лишь как далекий призрак. Но в пору колебания счастья революции он становится реальнее, ощутитель­нее, нагляднее. Пока ею руководит заведомое большинство, оно не боится его, легко справляется с ним, не заполняет им всего горизон­та своей деятельности. Но этот «враг революции» {или «подозри­тельный», по терминологии французской революции) вырастает в поистине исполинскую величину, занимающую весь фон революции, тогда, когда у власти остается меньшинство, опасливое, подозри­тельное, одинокое. Это понятие тогда все больше и больше расши­ряется, обнимая собою постепенно всю страну, все население, дохо­дя, наконец, до понятия "все, кроме власти" (и сотрудников ее)... Но террор не только смертная казнь, которая ярче всего потрясает мысль и воображение современников. Смертная казнь — это лишь яр­кая точка в мрачном террористическом созвездии, объявшем рево­люционную землю, это лишь купол террористического здания, тесно обступившего всю жизнь народа... Террор — не только тогда, когда насилие применяется, но даже и тогда, когда оно не применяется, когда оно лишь висит постоянною угрозой. Угроза террором и есть атмосфера, стихия террора; в этой атмосфере люди живут еще бо­лее отравленной жизнью, чем когда действует сам террор. Если террора нет сейчас, то всегда есть возможность его повторения, есть душевная привычность к нему у терроризующих и терроризумых... Террор — это социальная анархия при тесной сплоченности власти монархической»
(И. 3. Штейнберг. Нравственный лик рево­люции (1919-1921). Берлин, 1923. С. 24) (Штейнберг, 1919-1921).


Большевистский тоталитаризм — распространение террора на сфе­ру индивидуальной жизни.
«При режимах царском и буржуазном насилие власти концентриро­валось лишь в определенных областях: в политической, религиозной, национальной, изредка хозяйственной. Вся же необъятная сфера удовлетворения человеческих потребностей, сфера индивидуальной жизни "обывателя" находилась вне плоскости государственно-воо­руженного воздействия. Теперь же у нас, когда все области и личной, и хозяйственной, и общественной жизни перешли в руки и под надзор государственной власти, а власть эта построена на исклю­чительно террористических началах, — угнетение сверху и безот­ветная запуганность снизу распространилась сама собою на все сфе­ры жизни советского подданного»
(И. 3. Штейнберг. Нравственный лик революции. Берлин, 1923. С. 23—24) {Штейнберг, 1919—1921).

Террор сверху порождает подражание государственному насилию в отношениях между подданными.
«Но этот разврат власти поселяется не только в отношениях ее с подданными; он спускается и в самые отношения подданных между собою. Рабство, равномерно охватывающее все слои подвластного народа, распыляет, разлагает самые эти слои. Взаимная подозри­тельность и настороженность, борьба за улыбки и ласки власти, яв­ное или молчаливое предательство ближнего, самоокрашивание в за­щитные цвета, запугивание или подкупание близостью к власти, перенесение террора в миниатюре вниз, подражательность государ­ственному насилию — все это ужасающе развивается в тех слоях населения (а это все слои!), которые толпятся у престола власти. Если все рабы в отношении власти, тогда между рабами — человек человеку волк. Если террор сверху над гражданами, тогда террор — внизу между гражданами»
(И. 3. Штейнберг. Нравственный лик революции. Берлин, 1923. С. 23) (Штейнберг, 1919—1921).

«Откуда Гулаг? Сталин выдумал? Или так: Френкель выдумал, Берман, Ягода, Фирин, а Сталин — "разрешил"? Сколько народу прошло узниками через Гулаг? Миллионы. Сколько нужно народу задейство­вать в охране и в обеспечении, чтобы охватить такое количество узников? Миллионы же. Что эти миллионы упали с неба? Нет, при­шли с земли. То есть: ушли с земли... И кто практически ликвидиро­вал кулаков? Чья историческая ненависть была тут задействова­на? Чье желание было угадано?.. Сколько было дел, мы теперь тоже знаем, вернее, пытаемся узнать. Но откуда навербовались тысячи и тысячи доброхотов в систему, "оформлявшую дела", — это мы себе объяснили? А сколько народу писало доносы в 30-е или 40-е годы — это мы сейчас можем себе представить или еще не готовы? И что "сажают правильно", "пока до меня не дошло", и что "кругом вра­ги", и их всех надо пересажать, и только "меня — не надо", только меня — "ни за что", — это людям тоже бюрократы внушали, или это козни международного империализма?А может, это все-таки почва ? Нужна жилплощадь, сосед мешает — донос. Нужно место в конторке, сослуживец мешает — донос. Конкурент объявился, путь в науку перекрывает — донос... Нет, не на кого пенять, не на кого валить»
(Л. Аннинский. Монологи бывшего сталинца // Осмыс­лить культ Сталина. М., 1989. С. 78—79) (Аннинский, 1989).

Большевизм уничтожает человече­скую индивидуальность даже социалистических вождей.
«Понимание социализма как одного из проявлений стремления чело­вечества к самоуничтожению делает понятной его враждебность индивидуальности, стремление уничтожить те силы, которые под­держивают, укрепляют человеческую личность: религию, культуру, семью, индивидуальную собственность. С этим согласуется стремле­ние низвести человека на уровень детали государственного механиз­ма, доказать, что человек реально существует лишь как проявление неиндивидуальных сил — производства или классовых интересов. Взгляд на человека, как на орудие в руках других сил, в свою очередь, дает возможность понять поразительную психологию вождей соци­алистических движений: с одной стороны, готовность и даже стремление стереть свою личность, полностью подчинив ее целям движения... а, с другой, — полный упадок воли, отказ от своих убеж­дений в случае поражения (отречения Мюнцера и Бокельзона, «Ис­поведь» Бакунина, поведение Зиновьева, Бухарина и др. на процессах и т. д.). Действительно, если орудие больше не нужно использующей его силе, то теряется всякий смысл его существования, в душе чело­века иссякает источник мужества и силы духа (Бакунин, например, до или после заключения воспринимается как совсем другой человек, чем вконец разбитый и унижающийся автор "Исповеди". А Бухарин в своем крике сердца — "Завещании" — говорит, что не имеет ни­каких расхождений со Сталиным и притом уже давно, тем самым перечеркивая всю свою деятельность и даже лишая себя права протестовать против своего расстрела, — ибо и это было бы расхож­дением). Укладываются в эту точку зрения и призывы к всеобщему разрушению, и притягательность разрушительных сил — войн, кри­зисов, и привлекательность личной смерти, идеи Ничто»
(И. Шафаревич. Социализм как явление мировой истории // И. Шафаревич. Есть ли у России будущее? М., 1991. С. 368; первая публикация: Париж, 1977) (Шафаревич, 1970-е).

Большевистский террор — следствие исторического бессилия.
«Террор, тирания, всеобщее озверение — не причины гибели или неуда­чи таких социальных выкидышей, а всегда их последствия. Там, где свирепствует насилие над органическими процессами социального развития, — там насилие над личностью неизбежный логический и психологический результат бессилия господствующих групп "пере­махнуть" через исторически поставленную преграду»
(Ст. Иванович (С. О. Португейс) О диктатуре//Современные записки. 1922. № 10. С. 241) (Португейс, 1922).

Террор большевиков — следствие опоры на меньшинство, признак шаткости положения, а не силы.
«За Смольным большинства нет, и это должно было бы заставить задуматься его деятелей. Их диктатура представляет собою не дик­татуру трудящегося населения, а диктатуру одной части его, дик­татуру группы. И именно потому им приходится все более и более учащать употребление террористических средств. Употребление этих средств есть признак шаткости положения, а вовсе не признак силы»
(Г. В. Плеханов. Буки Азъ-Ба // Г. В. Плеханов. Год на роди­не. Париж, 1921. Т. 2. С. 267; первая публикация: Наше единство. Пг. 13янв. 1918 г. № 16) (Плеханов, 1918).

Причина террора — в крахе расчетов большевиков на коллективистские инстинкты человека.
«Чувства семьи, собственности, нации, по практической проверке историей, оказались реально существующими. Отсюда распад всех "интернационалов", начавшихся с Первой же мировой войны. От­сюда же — террористический режим социализма — всякого социа­лизма в действии, не встретившего предполагавшихся коллекти­вистических инстинктов человечества»
(И. Л. Солоневич. Народная монархия. М., 1991. С. 13) (Солоневич, 1940-е).

Большевизм — противоестественная мера для сооружения противо­естественной социальной конструкции.
«Террор всякой революции — французской, немецкой и русской — на­правлен не только против классовых врагов — он направлен против всей нации, — а в перспективе — против всего человечества. Влады­ки последовательно революционных стран — Робеспьер, Сталин, Гитлер — ввели террор вовсе не для того, чтобы удовлетворить свою собственную кровожадность, и вовсе не для подавления расовых или классовых врагов народа. Вся конструкция революционного и тем бо­лее социалистического общественного строя является противоесте­ственной конструкцией — и поэтому может быть поддержана только противоестественными мерами. Из всех этих мер смертная казнь является основной мерой. И смертная казнь становится аль­фой и омегой внутренней политики социализма»
(И. Л. Солоневич. Диктатура импотентов. Социализм, его пророчества и их реализация. Буэнос-Айрес, 1949. 4.1. С. 70) (Солоневич, 1949).

Большевистский террор не только порождает страх, но и сам порож­дается страхом.
«Страны тоталитарного режима представляют собой сплошное царство страха. Мало сказать, что страх этот вызывается терро­ром, давно уже потерявшим ограничительный эпитет "политиче­ского". Сам террор вызывается, в свою очередь, страхом. Узурпаторы власти боятся народа и заболевают манией преследования, — под­линным источником шпиономании и мифов "о капиталистическом окружении". Большевизм одержим явной манией власти и тайной манией преследования, в свою очередь подстегивающей террор, — своего рода чертово колесо адской машины страха»
(С. А. Левиц­кий. Трагедия свободы. Франкфурт-на-Майне, 1958. С. 306) (Ле­вицкий, 1958).

Русский народ не поддержал большевистский террор.
«Большевики все время пытались поднять массовый террор против дворянства и буржуазии — как это в свое время было сделано яко­бинцами. Ничего не вышло. Ни сентябрьских убийств, ни нуайяд не получилось. Пришлось за организацию террора взяться им самим. И запрятать этот террор в чекистские подвалы, а не выносить его на арену Гревской площади»
(И. Солоневич. Белая Империя // И. Солоневич. Белая Россия. Статьи 1936—1940 гг. М., 1997. С. 157) (Солоневич, 1939—1940).

Большевистский террор — неизбежное следствие попытки организа­ции земного рая.
«Попытки организации земного рая обязательно кончаются органи­зацией или святейшей инквизиции, или подвалов ОГПУ»
(И. Солоневич. Белая Империя // И. Солоневич. Белая Россия. Статьи 1936— 1940 гг. М., 1997. С. 20) (Солоневич, 1939-1940).

Коммунистический террор порожден неорганичностью марксизма для России.
«...До сих пор еще длятся кровавые попытки водворить на Руси марксизм: европейскую теорию, выросшую на почве германской философии и английской промышленности»
(И. Солоневич. Белая Импе­рия // И. Солоневич. Белая Россия. Статьи 1936-1940 гг М 1997 С. 53) (Солоневич, 1939-1940).

Большевизм — приведение жизни к формуле. (методичка госдепа?)
«Всю жизнь нужно было привести в формулу и отрегулировать фор­мула была привезена готовой заранее. А мы ели гнилую картошку»
«Мертвых нельзя водить в атаку, но из них можно выложить шта­беля, а между штабелями проложить дорожки, посыпать песочком. Я ушел в сторону, но все, организующее человека, лежит вне его са­мого. Он сам место пересечения сил. Народ можно организовать. Большевики верили, что материал не важен, важно оформление, они хотели проиграть сегодняшний день, проиграть биографию и выиг­рать ставку истории. Они хотели все организовать, чтобы солнце вставало по расписанию и погода делалась в канцелярии. Анархизм жизни, ее подсознательность, то, что дерево лучше знает, как ему расти, — не поняты ими»
«Проекция мира на бумаге — не случайная ошибка большевиков. Сперва верили, что формула совпадает с жизнью, что жизнь сло­жится "самодеятельностью масс", но по формуле. Как дохлые носо­роги и мамонты, лежат сейчас в России эти слова — их много! — "самодеятельность масс", "власть на местах" и ихтиозавр "мир без аннексий и контрибуций", и дети смеются над подохшими и несгнившими чудовищами»
(В. Шкловский. Сентиментальное путешествие (1923). М., 1990. С. 195) (Шкловский, 1923).

Большевизм — ослепленность схемой и циничное отношение к чело­веку как средству.
«Что отличает русского большевика, что является его родовой, от­личительной чертой? Это — абсолютно хамское, абсолютно цинич­ное, абсолютно наплевательское отношение к такой особи, как че­ловек. Человек в теории и практике большевиков — это только песок, пыль, средство для достижения очередной завиральной идеи... Большевизм, ослепленный идеей, схемой, никогда не видит реально­сти, живого человека, его потребностей и интересов. Он не понима­ет, что теория, расчеты и схемы, как бы убедительны они ни были, всегда вторичны и производны по отношению к человеку»
(О. Бреди­хина. Русское мировоззрение: восстановимы ли традиции? Мур­манск, 1997. С. 49) (Бредихина, 1997).

Сталинс­кая машина террора была основана на развитии чувства вины
«В отличие от гитлеровской машины власти сталинская и создава­лась и функционировала совершенно иным образом. Начнем с того, что первая была ориентирована на избавление немецкой нации от вины (Версальский договор)... Если говорить в психиатрических тер­минах, то вина нации была умело "смещена" на другие национальные объединения и общности (евреи, славяне, цыгане и т. п.)... Иное дело сталинская машина террора. В ее функционировании развитие чув­ства вины является основным для формирования массовидного и по­слушного индивида... Машина сталинского террора требовала от всего общества только одного: признания в виновности, "вечной вины перед властью". Если ты не виновен сейчас, то будешь виновен зав­тра... Абсурд тотального террора (может быть, в этом причина его эффективности) заключается в том, что личная виновность навя­зывалась насильственно, под пыткой, но зато общепризнанной явля­лась потенциальная виновность: "Я не виноват, это правда, но Дру­гой же ведь действительно может быть виновен. Не потому ли я арестован?" Здесь выявляется знакомое нам "смещение". Всегда су­ществует некий Третий (шпион, диверсант, бандит, троцкист, из­менник и т. п.) из-за которого приходится страдать честным и пре­данным людям». Итак, вина смещается на великого анонима, но чувство страха непрерывно растет. Конец тридцатых годов — это целая пандемия страха. Личное непризнание вины или ее вынужденное признание есть очевиднейшая предпосылка для возникновения ви­руса страха, который является, вероятно, одним из самых актив­ных социальных ферментов, превращающих социально и политичес­ки стратифицированные структуры общества в массовидные, молчаливые и податливые. Потенциальная вина — это и есть страх. Основная функция машины террора — это углублять чувство потен­циальной виновности, расширяя заражение общества страхом. Вы­шесказанное я бы сформулировал следующим образом: страх был не­посредственно локализован в каждом человеке сталинской эпохи, вина же была ему смежна, и тем ему ближе, насколько он "болен" страхом»
(В. А. Подорога. «Голос власти» и «письмо власти» // То­талитаризм как исторический феномен, М., 1989. С. 108—109) (Подорога, 1989).
Tags: совок
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments