Alex Dietrichstein (glavbuhdudin) wrote,
Alex Dietrichstein
glavbuhdudin

Category:

О писателях-деревенщиках

Оригинал взят у kosarex в О писателях-деревенщиках

      

      Мы часто неправильно понимаем понятия прогрессивный и реакционный. Когда Маркс писал об идиотизме сельской жизни, мы думали о фабричных трубах, домах культуры, университетах и идеально упакованных больницах. Между тем, жизнь меняется, разница между деревней и городом в развитых странах сглаживается. Причем частные автомобили позволяют лучше жить на природе, чем в городе, а работу выбирать между городом и деревней, смотря по оплате. В России так ещё не получилось, хотя, судя по домам цыган и чеченцев, пропасти между деревней и городом для них не существует. Прав ли был Маркс?

            Если понимать под его словами совсем не то, что Маркс имел в виду, он прав стопроцентно. Рабочий в городе мог заниматься абсолютно тупым трудом на конвейере. Труд крестьянина по сравнению с трудом рабочего мог являться верхом мастерства. Рабочий крутит одну гайку, а крестьянин сам ремонтирует трактор, грузовик, налаживает оборудование для животноводческого комплекса, книжки по технике читает. Рабочий же крутит гайку, боится, что его поставят на новое место, где крутить придется более крупную или мелкую гайку, пьёт пиво после работы, но смотрит на крестьянина свысока. Он лучше понимает суть конкуренции между людьми и не питает иллюзий. Крестьянин питает иллюзии о наличии связи между трудом и доходом. Даже рыночные отношения для него только способ поторговаться. В реальности нужно уметь торговаться, но важнее уметь побороться за доходное место. В отличие от крестьянина рабочий лучше понимает, что зарабатывает хорошо тот, кто не только хорошо трудится, но и хорошо соседа от кормушки отпихивает. Рабочий хорошо понимает суть безработицы, а крестьянин безработицы не знает, пока его в город не выпихнут. Поэтому классический крестьянин туп. Он до сих пор мечтает о сверхдоходах с огурцов на рынке или от продажи мандарин, если он живет в Грузии. Умом он давно понял, что его место не даст ему развернуться, а сердцем не принял. Отсюда странное сочетание агрессивности и закомплексованности во многих мигрантов из деревни в город. В этом крестьянин схож с писателем. Каждый писатель умом понимает, что издатель всегда будет богаче его, что торговля рыбой всегда будет доходнее, а сердце не принимает. Видите ли, должна якобы быть связь между трудом и оплатой, а проблему непризнания таланта списывает на зависть, а не обыденную норму поведения у кормушки. На самом деле этой связи – труд и оплата - никогда не было и в отдаленном будущем не ожидается. Ожидается только вранье об уважении к труду, спросе и предложении, таланте и бездарности.

            В этом смысле известные писатели-деревенщики были подобны крестьянам. Они умело торговались, пробивали пороги издательств, вещали прописные истины и отлично подлаживались под существовавшие во времена застоя отношения. Но понимали ли они, какой товар предлагали, воспевая деревню, чьи нормы жизни и понятия нравственности не предполагают знание безработицы и борьбы за место у кормушки в условиях регулярных переделов земли внутри общины? Скорее всего, не понимали. Весь их конфликт с обществом во время перестройки тому свидетельство. В период Брежнева чиновники от литературы отнюдь не только руководствовались цензорскими соображениями, указанными в документах ЦК КПСС. Они блюли общественный строй, полагаясь на свой инстинкт. Суть инстинкта проста – большевики апеллировали к наиболее тупой части пролетариата напрямую, стараясь отсечь от влияния на пролетариат, как тупую массу, всех потенциальных конкурентов. Интеллигенция, мелкие предприниматели времен НЭПа, культурные рабочие, высокой квалификации, хозяйственные крестьяне – все оказывались врагами и конкурентами в борьбе за сознание любимой части населения. Эта апелляция преследовала цели, вполне понятные в любые времена. Агрессивные бездари могут выдержать конкуренцию более достойных людей, только лишив их возможности влиять на более примитивную массу. Более умных людей надо было «опустить» общественным мнением, и искусственным возвышением массы, дать массе почувствовать своё превосходство. Причем в этой массе могло быть очень много достойных людей. Тут-то и начинается главный фокус. Для толкового рабочего или крестьянина культ пролетариата или крестьянства нелеп. Во-первых, он отнюдь не стремится  унизить профессора или владельца предприятия, у него есть собственное чувство достоинства. Во-вторых, и самое главное, такой культ унижает его самого, поскольку нивелирует с менее способными соседями.

            Где-то, начиная с 50-х годов прошлого века, культ пролетариата стал инстинктивно отторгаться самими рабочими. Фокус с оболваниванием не удался. В начале века, до революции, хорошие рабочие могли ощутить себя довольно преуспевшими в жизни. Они жили лучше крестьян, они лучше видели реальные отношения в обществе, они по потенциальным способностям часто не уступали инженерам или мелким чиновникам. Просто образование стоило дорого, на заводах хорошо платили в сравнении с доходами крестьян, а семью, часто из той же деревни, надо было кормить сегодня, а не заставлять ждать, пока потенциальный инженер получит профессию. Потом положение изменилось – массовое образование, массовый приток населения в города, смена общественной психологии. Завидовать интеллигенции смешно. Есть желание – учись. Место в жизни сплошь и рядом определялось не принадлежностью к сословию, а конкретным местом работы, условиями труда и зарплатой. Разумеется, интеллигенцию старались унизить, возвышая пролетариат. Но что, пытаясь «возвыситься» до пролетариата, мог услышать интеллигент, обращаясь к рабочему? Правильно, мало тебе, инженеру платят. Не достоин большего – иди к станку. Достоин большего – тоже иди к станку или становись крупным управленцем через карьеру в партии, не унижайся ожиданием благ, не верь обещаниям. Раз тебя поставили на изначально малодоходное место, мелкая торговля, вечная борьба за куцую премию или маленькое повышение в должности к добру не приведут. В итоге жизнь взяла своё. Продолжая мусолить пролетарскую тему, функционеры КПСС фактически разуверились в рабочем классе. Уже в 60-е годы начались разговоры – зажрался рабочий класс, слишком хорошо жить начал, тупая масса. Разговоры на эту тему с одинаковым успехом вели как либералы, накачивая себя ненавистью к русскому народу подобно Троцкому и его дружкам перед 17-м годом, так и «сознательные» коммунисты, русские по национальности, но пропитанные духом коммунистической иерархии власти. Это они имели право понимать, что место обеспечивает положение человека в обществе, а не его труд. Рабочий класс и интеллигенция право на подобное знание по их понятиям не имели.

            Соответственно, оставалась только одна часть общества, способная сохранять иллюзии относительно роли труда и доходов – крестьянин, мыслящий категориями дореволюционной, общинной жизни. Естественно, и крестьянин изменился. Всё большая часть крестьянства начинала понимать реальные ценности нашего мира. Крестьянин бежал в город или требовал создание себе привилегированных условий. Он часто произносил фразу «мы вас кормим», но это была мимикрия. Отнюдь не все считали своё требование лучшей жизни вознаграждением за труд, они требовали именно вознаграждения за место. Но старое поколение продолжало хранить иллюзии. Оно было обижено не только раскулачиванием, оно было обижено нищетой, непосильным трудом, побоями председателей. Оно считало, и по-своему было право, что ему недоплатили именно за труд.

            На тему крестьянской психологии набросились писатели-деревенщики. Автоматически они затрагивали тему отношения к труду и месту в жизни. Партноменклатура инстинктивно почувствовала соответствие подхода писателя-деревенщика своим целям. Вот она – прослойка людей, не принявшая сердцем логику жизни в стране. Вот та слепота, необходимая для «опускания» городского жителя – поклоняйся старым идеалам под предлогом сохранения национальной самобытности. Изменился только прием «опускания». Пролетариатом опускали русский народ, рассуждая о его сознательности и величии, унижали через страх перед его силой. За жестокостью НКВД и несгибаемостью КГБ полагалось видеть пролетарский кулак. Писатели-деревенщики предложили один из основных православных методов «опускания» - унижение через жалость и сострадание, через нежелание обидеть человека, тем более родного по крови, много испытавшего и настрадавшегося. Писатели создавали новую пирамиду психологических отношений. Вверху партия и правительство, ниже родные корни, деревня, такая духовно чистая и искренняя, а в самом низу город, такой греховный своим пренебрежением к деревни, потерявший корни, деградирующий нравственно, увлеченный потреблением, погрязший в мелочности. При такой пирамиде сами слова о необходимости возвыситься до любви к деревне через любовь к партии становились ненужными. Схема работала и без славословий в пользу КПСС. Кстати, недаром, параллельно возросший интерес к религии не встречал особого противодействия среди партийных функционеров. За внешней деполитизацией, послаблениями в сфере религии и интересом к деревенскому русскому народу скрывался вполне шкурный интерес.

            Дальнейшая эволюция писателей-деревенщиков вполне закономерно. Разумеется, большинство из них не понимало, в какую схему взаимоотношений они попали. Но инстинкты действовали. Деревенщики во времена Горбачева бросились защищать КПСС, то есть занялись заведомо проигрышным делом. Конечно, они отнюдь не стремились отработать за полученные почести и гонорары, вернуть, так сказать, долг родной партии. Им казалось, что они защищают народ, но народ нельзя защитить, поддерживая унижающий народ схему психологических отношений в обществе – через навязывание наиболее дееспособной части народа комплекса неполноценности перед наименее понимающей реалии времени частью народа. Дрались многие писатели отчаянно. Либералы же им четко показали, что не труд, а место красит человека. Действовали они не просто нахрапом, а с господствующих позиций. Логика городской жизни восторжествовала – место красит человека, дает силы и возможности. Многие деревенщики в итоге поступили вполне логично – обиделись на народ. Деревня не восстала, деревня не очистила, деревня сама погрязла в потребительстве. Город не пополз на коленях в деревню спрашивать древних Иванов да Матрен как жить и кого поддержать. Творили иллюзию, сами стали жертвой иллюзии. Деревню им позволили воспевать не с целью повышения гражданской активности в обществе, а совсем наоборот.

            Сейчас остатки деревенщиков переметнулись описывать современные, многонациональные отношения. Интересно, дойдут ли они до идеи, что не труд красит нацию, а её место по степени доходности и контроля над властью?     




Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments